Александр Зорич 
Чрезвычайное положение

Рассказы – 

Александр Зорич
Чрезвычайное положение

1

Если только верно, что все имеет конец, то тогда точно: срок моего заключения еще не кончился, увы. Прокричать это «увы» из окна да во двор, где полосатым уроборосом гуляют другие зеки, мне не с руки. Кричать здесь нельзя, а кричать на языке немых – затея для безработных мимов, которые, как правило, лет на десять меня моложе. Все знают, что я здесь из‑за женщины. И даже не скажешь «как обычно», поскольку обычно сидят из‑за денег.

2

Не буду врать, что меня не предупреждали. Меня предупреждали. Когда я впервые требовательно обнажил свой правильный по здешним понятиям, без единой лишней складки уд, и попросил ее сделать что‑нибудь с этим избытком, с этим напряжением и, чего уж там, с этой похотью, она сказала что‑то вроде «ладно», а потом, близоруко сощурившись на предмет своего предстояния, сказала, что я буду разочарован. Как будто даже пообещала.
Мне тогда было невдомек, как в принципе можно разочароваться в таком ожившем порнофильме: принцесса сдается чудовищу сразу, сдается легко, без уговоров и не капризничая, принцесса соглашается и покорно отделяет от кожи последние оплоты приличия, делай что хочешь, и если чего‑то нельзя, так это продлить этот ласковый дурдом хотя бы на сутки. Тогда я не понял. Теперь ясно: она имела в виду не сейчас, а вообще. Тогда я был настырен как заяц, я струился по времени как шелк, это сейчас мир выточен из халвы, в то время как к этому вину подают маслины. В общем, после трех дней сплошных минетов и мытья, мытья и минетов она уехала, а я остался ждать. Ширли обещала вернуться через неделю, но я‑то всегда считал себя реалистом, я‑то проницательно подумал «нет, за неделю она не обернется», и настроился на месяц.
За этот месяц наш город брали дважды. И оба раза в нашей гостинице под ногами клиентов кипели ковровые дорожки – все бежали прятаться в подвалы. Канонада стала чем‑то вроде боя часов. Выскочки‑полководцы, выдвиженцы и прочая военная грязь обрадовались нашей гостинице больше, чем победе. Вроде бы неравнозначно, но на самом деле можно понять. Ни у кого из них до войны не было денег на то, чтобы так жить, а после войны может и их самих уже не будет. Стараниями чьих‑то (я не следил за газетами) артиллеристов был поврежден величественный охряной акведук, который строил приемный внук Цезаря Юлия, сердечный друг нашей провинции, и теперь моя гостиница осталась засыхать без воды, но тогда меня это даже радовало, в кои‑то веки в гостинице чего‑то не хватает, а нехватка – это всегда первое время экзотика. Но радовало не только поэтому, но еще и потому, что теперь никаких душей, слышишь, родная, теперь никакой гигиенической паранойи, теперь все по старинке, тазик и кувшинчик, ну не плачь, от тебя всегда хорошо пахнет, это не нужно доказывать, просто опустись ниже, еще чуть… ниже и не плачь, вода нам даже не нужна, потому что я умою тебя своими губами… – вот такие желтобульварные монологи курсировали обыкновенно по моей голове, когда я поднимался на четвертый этаж в номер к полководцу F., порядочной суке, с пустой ночной вазой и полным кувшином, от которого, как и от воды в нем, разило старым бурдюком. Когда я спускался, все было наоборот – ночная ваза была полной, а кувшин пустым. Как вдруг я обнаружил, что с водой – это надолго, а с момента исчезновения Ширли (а она именно исчезла, в смысле не попрощалась, не успела) пролетело шестьдесят два дня. Шесть раз по десять и еще два.

3

За четырнадцать лет я привык говорить о гостинице в залоге принадлежности: она – моя, а я принадлежу ей. Юридически ни то ни другое не является правдой, зато по сути – так. Логично поэтому, что женщины, которые появлялись в ней, также расступались на два мирка – те, что принадлежат гостинице и те, что принадлежат мне. Первых было больше, зато Ширли была из вторых. Кто из каких определялось обычно в первый же вечер, когда я приходил к ним задернуть на ночь шторы. С теми, кто говорили «ой, как стало темно!» нужно было вежливо прощаться, у тех, кто говорил «спасибо», можно было внаглую оставаться до утра.
Ширли сказала «это еще зачем?», она едва‑едва меня не оттолкнула, я уже собрался уходить с пожеланиями спокойной ночи, но вдруг она попросила снотворное, которое снимает заодно и головную боль, и переутомление, и температуру, кюхенмейстер, описывая подобные случаи, в таких местах обычно говорил «намек я понял», но здесь это не подходит, потому что это был не намек, она сидела на кровати, деревянная, бледная и застегнутая на все пуговицы, и ее, кажется, сильно знобило, а я просто автоматически, служебно, положил ладонь на ее белый лоб – я совершенно серьезно померял ей температуру, которая у нее, да, была – как вдруг она вставила ногу в крюконосой туфле между двух моих и серьезно сказала «хватит!». И тогда я, уже можно сказать, окрыленный, хотя мне до сих пор не понятно, к чему относить это «хватит», положил руки ей на плечи (она все еще сидела, надо же) и, поскольку эгоизм у меня стал больше, чем сердце, а трахаться с этими шторами уже вошло в привычку, каждый день кто‑нибудь говорил «спасибо», я честно попросил у нее поцелуй, не в губы, конечно, нет, а она сказала, что подумает.
Думала она долго. Что‑то около получаса. И думала бы дольше, но я самочинно открыл дверь ее номера ключом (у меня ведь дубликаты всех ключей, даже от двери собственной комнаты), а дальше было что было. Она снова спросила есть ли снотворное, а я был тут как тут со своими искусительными «о да, мадам, есть одно патентованное средство», и со своими дежурными «не бойся, милая», а она со своими «нет» и со своими «пожалуйста, осторожней» (сначала все было на «вы») и со своими трогательными опасениями, что я ее собой разорву напополам, действительно, опасность была, и со своими ошалевшими улыбочками, а когда я ей предложил поцелуй со своей стороны, конечно, не в губы, нет, хотя потом было и это, она сказала, что не желает моих контрибуций, и так на все специальные предложения – только крутить носом и черт побери где таких недотеп воспитывают, хотя теперь это все равно, что рукоблудие – вспоминать о таких вещах, это все равно, что вытирать саваном пот, словом, чувствуешь себя неловко и в горле стоят слезы.

4

Довольно скоро наш полководец F., дешевый фат, практик прицельной стрельбы и усач, словом, типический диктатор и персонаж отрицательный, выразил желание со мной поговорить за обедом. Обедали они в половине третьего, что меня лично возмущало – здесь, у нас, в гостинице, по правилам обедали в половине второго и никто никогда не посягал на это святое время, ни разу со времен Марка Аврелия время обеда не передвигали – особы ультраголубых кровей, меценаты и женщины в душных манто мялись у дверей трапезной уже в двадцать минут второго, непринужденно ожидая, пока два лакея распахнут двери.
А теперь нет. F. сказал, что старые порядки не ложатся под новый стиль, что эти порядки надо ломать. Короче говоря, этот унтерменш F. издал приказ, и теперь обедать накрывали на час позже. С горя я распорядился, чтобы мне сервировали отдельно, в моей комнате в привычное мне время. Поэтому не удивительно, что на беседу я пришел сытым, рассеянным и чуть взведенным. Это для меня нормально после кофе.
F. как раз что‑то жевал, низко склонившись над тарелкой. Я, кстати, поинтересовался у кюхенмейстера, что F. готовят – он сказал, что как обычно, т.е. наше стандартное разнообразие, но каждый день – обязательно паровые котлеты из индюшки. Вот как раз эту индюшку он и ел. Сначала он склонялся к самой котлете, осторожно брал ее зубами за край, потом прижимал другой край вилкой и тянул на себя.
– У вас хорошая гостиница. Жена мне еще давно говорила, что это шик, как сейчас говорят – люкс. Я никогда ничего такого не видел, не было возможности, – сообщил мне F., спрятал в кулак отрыжку и предложил мне сесть, как будто это я у него в гостях.
– Спасибо, – сказал я и, беззвучно отодвинув стул, сел напротив.
Жена ему, видите ли, говорила. Небось, прочитала в газете – вот и говорила. Можно себе представить эту жену. На лице – косметическая маска, толстые пальчики напитаны золотом самой поганой пробы, бигуди под косынкой, – подумал тогда я.
– Только картинки мне не нравятся.
– Вот как? – опешил я.
– Замените.
Мне понадобилась одна семьдесят четвертая секунды, чтобы вспомнить, что висит у него в номере. Вспомнил. «Последнее искушение Руми» (подлинник) и «Плод граната» (копия семнадцатого века).
– И гранат тоже заменить?
– И его тоже. Похож на какашку, – хохотнул F.
Я бы тоже хохотнул, если бы было хоть немного похоже.
– Наша гостиница недалеко от штаба. Вам удобно добираться, ведь верно?
– Мне? Вообще‑то ничего. Кстати, я вас как раз и позвал, чтобы этот вопрос обсудить.
– Всегда к вашим услугам.
– Я тут своим в штабе рассказывал про все эти ваши дела, про оранжерею, про кухню тоже рассказывал, про здешних кралечек… Они все так и охали.
– Мне очень лестно, – сказал я, чтобы дать ему возможность прожевать, не впадая в конфузы. Я, конечно, насторожился.
– Да, так вот, – продолжил F., облизывая губы. – Они попросили, чтобы я их тоже сюда устроил. Платим мы им мало, должны уже за три месяца, а кампания сами понимаете – смертельная. Так вот я и думаю, а что если правда штабных сюда устроить?
– Пожалуйста, – пожал плечами я. – А сколько их?
– Да что вы заладили: «сколько‑сколько», – раздраженно перебил меня F., хотя я ничего такого не ладил.
– Извините.
– Вы главное скажите, сколько здесь номеров всего.
– Всего семнадцать.
– А сколько коек?
Эти «койки» меня покоробили, но я сосчитал довольно быстро.
– Около двадцати пяти.
– Мама родная! – вытаращился на меня F. – Так мало?! А чем же вся эта громадина занята?
«Громадина» – это, конечно, гостиница. И она, конечно, велика.
– Ну как… сады… вы же мне говорили, что оранжерея вам нравится… купальня… то есть, пока была вода, была купальня… комнаты прислуги… потом прачечная, кухня, скотный двор, у нас ведь только проверенное мясо готовят… мечеть…
F. подпер подбородок сплетенными пальцами и смотрел на меня с псевдопедерастической тоской во взоре, пока я перечислял. Грязная тарелка – кстати, он все валил в одну, и мясо, и десерт, и салаты, – так и стояла перед ним. Официант не спускал с тарелки глаз – он не решался ее забрать или поменять потому, что у нас такое правило: ничего не забирать, пока грудь клиента не отодвинется от тарелки на расстояние в 30 сантиметров. А грудь F. пока не сделала и двадцати. F. о наших правилах не догадывался.
– Знаете, я что подумал? – сказал наконец F.
– Что?
– Что можно штабных поселить вместо вашей обслуги. То есть они с удовольствием будут выполнять ту же работу, лишь бы здесь пожить. Думаю, они быстро научатся. Просто если их распределить по номерам, они чего доброго станут со мной запанибрата. А так, как говорится, и овцы, и волки… А? Как вам моя идея?
– Это приказ? – спросил я, потому что это в конечном счете было главным.
– Ну… можно сказать, что да, – расцвел F.
Он достал несвежий носовой платок, промокнул рот и начал тщательно, по одному, вытирать пальцы, как если бы шла речь о маникюре. А потом вдруг ни с того ни с сего спросил сколько мне лет. Я сказал, что тридцать.

5

и… я боюсь, ты подумаешь, что я идиот, поскольку только идиоты и начинающие поэты могут путать значениями люблю и трахаю, может ты решишь даже, что я намеренно ввожу тебя в заблуждение, чтобы ты позволила мне это или это, но я не лгу, я да, я жду и люблю, и за экстатическую подачку – всего лишь снова обцеловать твою ногу со сморщенной от воды шкуркой на пяточке – всего лишь за эту малость, я отдаю… я отдаю… да что угодно я отдаю, и эту гостиницу – тоже. Вот типическая стенограмма моих стенаний, а Ширли все не ехала.
Наверное, если бы я знал ее дольше, я бы волновался, что с ней что‑то случилось. Если бы раньше, в перемирие, я имел возможность видеть ее на рынке или в парке, я бы мог представить себе, как теперь там, на рынке, лихая конная бригада проносится метелицей, переворачивая клетки с птицей, лотки с лежалыми фруктами и столики с серебряной бижутерией, я мог бы вздрагивать среди ночи, представляя себе, как какой‑нибудь конник, которому Ширли приглянулась, приложившись к фляге для куражу, подхватывает ее в седло и увозит прочь, она энергично отбивается, зовет, но никто, конечно, и не думает геройствовать, все боятся получить по шее. Но в том‑то и дело, что я не видел ее на рынке, да и едва ли она туда ходит, зато я видел ее, разомлевшую, лукавую и распутную до целомудрия, у себя на животе с лицом, перепачканным спермой, и это, наверное, судьба – вздрагивать от этого и только от этого. Я разлепил клейкие веки и зажег свечу – от этого и только от этого. Гостиница много мне дала и, как водится, кое‑что отняла – я разучился обходиться без женщин больше чем неделю. Просто‑таки как без еды. Обмороки, к которым я имел склонность с раннего детства, участились и даже как‑то что ли углубились.
Раньше, то есть сразу после того, как Ширли уехала, женский вопрос был по сложности сродни детскому мату – я поднимаюсь в номер, задергиваю шторы, мне говорят «спасибо» или там «благодарю», я подхожу к ней, тень в густо‑синем контражуре, и просто веду вниз жестяную петельку разъезжающегося зиппера. Теперь, после того, как штаб полководца F. перебрался сюда, традиция стагнировала. Некому сказать мне «спасибо», потому что в тот же день все наши клиентки были депортированы из гостиницы на нейтральную полосу. Женщины из штаба привыкли все делать сами, а уж задернуть штору им вообще раз плюнуть. Если раньше наши клиентки были просто материальными фантомами, суррогатами Ширли, и меня это устраивало, по крайней мере, не угнетало, то теперь моя кожа зудит от нерассекреченной энергии кундалини. Штабные бляди не годятся в суррогаты – не то воспитание, не та походка, из‑под купальных трусиков торчит недобритая шерсть и запах, как от куклыбарби. Они заигрывают со мной, подмигивают и якобы случайно роняют на паркет у моих ног кошельки‑приманки. Им кажется, они, видите ли, слышали, что в таких гостиницах, как эта, самое то для эротики, они не знают, что наши настоящие, честные клиентки не заигрывают – а отдаются, не кокетничают – а раздвигают ноги, и что это не танцульки и не кабак, что здесь, в моей гостинице, настоящий разврат освобождает место для настоящей любви, а не так, как они привыкли, когда эрзац‑любовь только предлог для неумелого разврата.
Тем временем, вокруг происходили несуразные вещи. Штабные испортили железного дракона для колки орехов, что означало минус половина фирменных блюд. Двое молодых офицериков поспорили с третьим, что челюсти дракона с легкостью раздавят столько кокосов, сколько поместится в зеве. Они выпросили у кюхенмейстера (единственного, кроме меня, кто остался от старого персонала) семь орехов – по числу голов во враждебной F. хунте и на каждом написали черным углем имя смутьяна. Сложили орехи пирамидкой, словно ядра в музее, во рту у нашего чудовища. А потом все втроем повесились на рычаг, будто школьники в гимнастическом зале. Полководец F. даже не устроил придуркам выволочки – ему, видите ли, было забавно, он всегда гордился тем, что не суеверен, а вот я да. Я – да. Поэтому, когда на имя F. пришла открытка, подписанная «Ширли», конечно, от другой Ширли, не от моей, я не знал, что и делать, потому что трактовать такие метафизические опечатки мое суеверие еще не научилось. Это значит, уроду F. его Ширли (дочка, что ли?) пишет, а мне моя Ширли – нет. Вообще, Ширли – довольно распространенное имя.
Штабные с шакальим достоинством прохаживались по этажам, изображали барство в шезлонгах у высохшего фонтана. Они шумели внизу, обжирались, пользуясь свободой, в кладовых, не забывая прихватить с собой сухпайка, некоторые прыгали на кроватях как на батуте, и даже сквозь закрытые двери я слышал ритмичный всхлип пружин. Лицензионные финки лейтенантов хирургически рассекали линованные обивки сдобных диванов. То и дело без нужды они запускали механизм для чистки ботинок, но ботинок, понятно, они под щетки не подставляли, просто смотрели, как оно щерится и вертится, у штабных была в ходу сакральная формула «они чистые», которая годилась на все случаи жизни, и с руками, и с гениталиями, и с намерениями.

6

– Они еще не освоились, – умилялся F.
Я пришел к нему жаловаться на его милитарную шантрапу, но он подумал, что я просто шел мимо его номера и зашел поболтать.
– Это не может продолжаться долго, – сказал я, не отступившись от своего намерения.
– Вы знаете, да! – воодушевился тот. – Им очень тяжело! Посудите сами, теперь им приходится работать на двух работах! Полдня в штабе, полдня – здесь.
– Да, это не легко, – согласился я.
Я думал, F. ведет к тому, чтобы возвратить хотя бы половину моих подчиненных на свои места. Я видел, что гостиница умирает, запах печенья и парадиза вытеснен запахом носков, и тяжелые облака от невынесенных мусорных ведер стелются над вылинявшими клумбами.
– Вот именно! Поэтому я хотел с вами посоветоваться…
Я уже заметил: F. всегда приуготовлял свои приказы закидыванием удочек дешевого политеса, это у них называлось «работа с людьми».
– …Я хотел спросить, что вы думаете насчет того, чтобы штаб переехал сюда. А?
– Я боюсь, все не поместятся. Комнаты заняты, просто кроватей больше нет, – в моем голосе дребезжала тревога.
– Да это не беда! Во‑первых, потеснятся, можно спать на полу, валетом, а во‑вторых, главное – это как раз где заседать. У вас тут есть что‑нибудь для собраний, зал, а?
– Мечеть.
– Не подходит.
– Ну тогда холл.
– Тоже не подходит. Вы вообще думаете своей головой?
– Думаю.
– А вот вы подумайте лучше! – раздраженно предложил F., но мое молчание его немного остудило. – Вы подумайте сами – шпионы! Это же штаб! Мы связаны с армией, армия – наша надежда. А вы предлагаете устроить мне штаб в холле! В холле, который просматривается и прослушивается со всех сторон.
– Тогда – в трапезной.
– А что – это идея, – всерьез обрадовался F. – Да, это идея. Кушать можно и в комнатах – какая разница.
– Действительно, для вас разницы нет.
Мое укрупненное «для вас» к счастью проскользнуло незамеченным.
– Тогда у меня к вам еще один вопрос. Вот снова‑таки связанный с этим.
– Весь вниманье. С чем?
– С переездом. С рабочими я уже договорился, так что завтра утром весь наш скарб будет здесь. Это касается вас.
– Меня?
– Ну да. Вы понимаете, здесь будет штаб. А в штабе не должно быть посторонних лиц.
– Я не постороннее лицо. Вы что думаете, я шпион?
– Нет… чего вы так сразу, – F. обиженно надул губы. – Я этого не говорил. Я просто говорил, что вы постороннее лицо. А посторонним лицам, даже патриотам, находиться в штабе нельзя. Тем более, такое положение…
…залететь, от меня? Ширли, родная, кто загипнотизировал тебя этой фикцией, Ширли, это невозможно – залететь от меня, потому что того свинга, от которого у девушки обычно получаются дети, ты мне как раз и не позволяешь, мы же ни разу не были с тобой как муж и жена, ты же не даешься, скажи, что я не прав, да ты же моешься через каждые девять минут, ну и что, ну и что, да не реви же ты не реви не реви, а что еще оставалось говорить, и я поймал себя на неприглядной вещи – оказалось, мне нравилось смотреть, как она плачет. Нет, мне не доставляла удовольствие ее боль, Боже упаси, и здесь я честен – греческие радости задней дружбы я даже ей не предлагал – именно из сострадания к телу, все‑таки, здесь она была права насчет быка и Пасифаи, просто ее слезы были как оттепель, как ксилофоновое таяние сосулек – слезы были пресными и холодными, неприкаянного огня в них не было совсем, зато глаза Ширли обретали от слез невещественное сияние, они как бы умывались изнутри и обновленно оживали, да, кстати, и кончик носа у нее никогда не краснел (когда смотришь на женщин, которые плачут, эти малиновые пятна на лице обычно делают из живописи момента случайную фотографию для дешевого проблемного журнала), и ничего в ее лице не менялось – разве, может, уголки губ дрожали куда‑то вниз, но главное, что с ее стороны эти слезы уравновешивали мое семя, которое точно так же, как и ее слезы, проливалось на нее и оставалось понятым неправильно, думаю, если взвесить то и другое на скрупулезных аптечных весах, получится поровну с точностью до миллимиллиграмма…
– …да‑да, все хорошо… вот так… все в порядке, – F. стоял надо мной, согнувшись в три погибели, и размахивал у меня перед носом записной книжкой в порепанном коленкоровом переплете. – Вот так.
«Создает вентиляцию», – сообразил я. Прядь у меня на лбу ходила туда‑сюда в унисон записной книжке.
Я лежал на полу, широко раскинув ноги, под головой у меня стараниями F. была продолговатая подушка с дивана. Как только я сообразил, что именно случилось, мне стало нехорошо. Неловко. Конечно, всему виной Ширли, но такое случалось со мной и раньше. Я слышал, у многих бывают обмороки возле утреннего писсуара.
– Не ушиблись? – спросил F. с наигранным участием.
– Нет, извините меня, – совершенно искренне попросил я и поднялся.
Рубаха на моей груди была расстегнута, змейка на гульфе, кстати, тоже. Осознав этот факт, я стал спешно застегиваться, затягиваться и заправляться. Губы были тоже вроде как в слюне: я вытер их тыльной стороной ладони, замер и довольно красноречиво вперился в F. Тот сразу отвел глаза.
– Вы нуждались в свежем воздухе, вы задыхались, вы носите слишком тесную одежду, – сказал он в свое оправдание. – Кстати, а почему вы не надеваете такой вот ваш национальный платок, такой… в гусиную лапку… как все?
– Я не мусульманин, – сказал я.
– Во‑о‑на как, – с досадой протянул он. – Впрочем, это дела не меняет. Все, о чем мы с вами тут договорились, остается в силе, – F. поднялся и стал надевать поверх крахмальной рубахи мундир с эполетами.
Весь его вид свидетельствовал о том, что аудиенция окончилась и я должен выметаться. Только я и не думал идти на поводу у своей догадливости.
– Все так. Только я не уйду из гостиницы, потому что она моя, – сказал я, застегнув последнюю пуговицу. – Это моя гостиница, понимаете?
– Но помилуйте, сейчас война, какие могут быть разговоры!? Я же вам объяснил ситуацию! Вы же постороннее лицо, я же вам доходчиво все объяснил! Не вынуждайте меня на крайние меры, молодой человек.
– Если нужно, я вступлю в армию, – нашелся я. – И буду служить под вашим началом… Тогда я уже не буду посторонним лицом, а буду одним из вас, одним из штаба, а?
Судя по тому, как разом просветлилось лицо F., как расправились морщины на его лбу, я нашелся очень кстати.
– Да? Так это вы серьезно, или что?
– Серьезно, – подтвердил я.
В тот момент я старался не думать о том, что может статься, если я уеду и не дождусь Ширли. Я боялся, мне снова станет дурно.
Я пристально посмотрел на F. Судя по озабоченной скобе его рта, над эполетами кипела напряженная работа следственной мысли. Наконец F. посмотрел на меня, подозрительно склонив голову.
– Назовите имена наших врагов, – сказал он торжественно и тихо.
Вот тут кокосовые орехи пришлись очень кстати. В моей памяти вспыхнули нужные имена, все семь нужных имен, ведь дракон их даже не испортил, все орехи остались целыми, и я продекламировал эти имена, одно за другим, медленно, как на мемориале, и внятно, как катехизис.
– Умница… вы зачислены, – сказал наконец F. и, дохнув мне в лицо гнилью, поцеловал меня в лоб.
Я едва поборол гадливость, но не отстранился. Я понял – так надо.

7

Я по‑прежнему ходил в гражданском – формы мне не выдали, к счастью, не было моего размера. «Не переживай, – утешал меня F., – кого‑нибудь убьют – и тебя переоденем».
Но я не переживал. На правом предплечье у меня была повязка с эмблемой, а на голове – отвратительный мотоциклетный платок с патриотической аббревиатурой. Все это вместе с очками стоимостью в орловского рысака (без них я был почти беспомощен) составляло странный ансамбль. Среди штабных ходили слухи, что F. ко мне благоволит и, наверное, это так и было – мне разрешили быть караульным и фактически я целыми днями сидел в холле, я даже спал там, положив ноги на журнальный столик. Было неудобно и ныл хребет, зато я был относительно спокоен: если Ширли приедет, если только она приедет, для меня это единственный шанс ее встретить и объяснить, что здесь происходит.
Да, судя по всему F. мне протежировал, потому что кюхенмейстера выставили на следующее же утро, причем даже пропустили сквозь строй, понятное дело, как шпиона. Для кюхенмейстера я сделал все, что мог – как только F. записал меня в свое битое войско, я опрометью бросился на кухню, меня переполняли инструкции, я прошептал ему на ухо имена с кокосовых орехов и объяснил, как себя вести. Потом, уже к ночи, несчастный простак явился к F. с челобитной зачислить и его тоже, но F., порасспрашивав его о житье‑бытье минут эдак с пять, вдруг в неожиданно грубой форме велел ему убираться. По словам F., все, что говорил кюхенмейстер, было «неубедительным подхалимажем», а сам кюхенмейстер – провокатором и «временным попутчиком». Кюхенмейстер заклинал F. индюшиными котлетками, дескать, никто не сможет их для F. приготовить, если его уволят, но F. был неподкупен – он сказал, что перебьется. Выходило, что служить под началом F. престижней, чем служить в гостинице? Без комментариев.

8

Наверное, раз в день обязательно я представлял себе, как это будет выглядеть, когда Ширли возвратится. А на самом деле гораздо чаще. Во время своих ночных бдений в обездвиженном, бархатном холле, одно видение меня просто‑таки преследовало. Девушка в москитной сетке – это, конечно же, Ширли – ссыпает в ладонь рикше очень мелкие монеты, тот любезно подносит ее саквояж к стеклянным дверям гостиницы, над которыми, как и везде у нас, выбито «Salve!», и исчезает. Ширли поднимается по ступеням и дергает ручку, но дверь не открывается. Она громко зовет лакея, но лакей, конечно же, не идет, здесь у нас теперь нет ни господ, ни лакеев, тогда Ширли зовет меня по имени, потом, зло и отчаянно, зовет еще раз, но и я не могу ей отозваться, потому что меня нет и не будет. Ширли приникает к стеклу лбом и пытается разглядеть, что там внутри аквариума, но ничего, кроме забранных латаными холщовыми чехлами кресел и фосфорной пары кошачьих глаз, там не разглядишь, и она уходит. Не раз и не два я, очнувшись от забытья, мчался к входной двери и, очумелый, выскакивал на ступени, покрытые рассветной росой, надеясь застать там Ширли, уж больно все это реалистически подавалось в моих снах. Рикши, по старой памяти, а может просто от нечего делать, дежурившие внизу, обыкновенно махали мне руками, а потом, когда я снова скрывался за дверью, крутили у виска и группкой надо мной посмеивались, они думали я не вижу. Но плевал я на рикш, потому что именно так однажды все и случилось, то есть чуть не случилось. Сквозь сон я услышал, как неуверенно ходит ручка входной двери, и кто‑то окликнул меня, меня? ну да, привет, деточка, привет, свершилось.
Глупым вещам мы предпочли умные. Я подхватил ее и ее дорожный саквояж и, стараясь не скрипеть половицами, мы пошли в мой номер.
Почему так долго? Где ты была? Все в порядке? Всего этого я у нее не спрашивал. Я чудовищно боялся не успеть сделать главного и от возбуждения мое дыхание стало неровным и шумным. Тот, кто скажет, что конкубинат – это единственное, что меня влекло к Ширли, будет идиотом, который не понимает, что счастье любить Ширли плотью было единственным счастьем, которое только может быть недоступным. Говорить с ней можно было и в ее отсутствие, и телефон здесь не при чем, то же касается и, так сказать, любви высокой. Единственное, чего нельзя, когда ее нет – это вот это, вот оно, и я даже сам не заметил, как на дворе полностью рассвело. А когда Ширли, мятая, счастливая и осоловевшая, пошла натягивать платье, дверь задрожала так, что едва не слетела с петель, а затем распахнулась настежь.
– Вы самовольно покинули пост, – процедил F. – Вы нарушили устав.
Тихо всхлипнула Ширли, она закрывала грудь скомканным платьем и выглядела очень смущенной, тогда я не понимал почему, ну что тут такого, кого тут стесняться, не этого же кастрата, честное слово? В общем, даже тогда я ничего не заподозрил.
– …вы регулярно саботировали работу штаба и форму его одежды, вы пытались внедрить шпиона в наши ряды, обманом вы склоняли наших работников и сотрудниц к интимной связи…
– Чего‑чего? – переспросил я, усаживаясь на кровати. – Кого и кого?
Но F., неколебимый как автоответчик, и как автоответчик же глухой, продолжал:
– …поэтому тюрьма, молодой человек, это самое меньшее, что я могу для вас сделать при всей любви к вам и вашей даме.
F. говорил все это, глядя в упор на Ширли, та стояла ко мне спиной. Ее задик был покрыт гусиной кожей. Тогда я отнес эту «любовь ко мне и моей даме» на счет общего косноязычия F., но, кажется, любой на моем месте впал бы в тот же герменевтический соблазн. Ширли, со всеми признаками эмоционального обморожения, обернулась ко мне, ища защиты или, может, поддержки. И я ей эту поддержку конечно же устроил.
– Выйдите, – потребовал я. – Вы что, не видите, она одевается?
Но F. не сдвинулся с места, сверля меня своим алюминиевым взглядом. Он так увлекся, что, кажется, не понимал, чего я от него хочу.
Тогда я встал с кровати и, нисколько не стесняясь ни своей болтающейся наготы, ни заряженной винтовки в руках у полководца F., подошел к двери, вытолкал F. за порог и закрыл дверь на засов. Лицо Ширли перекосилось от испуга, она задрожала и стала лепетать что‑то про своего мужа (оказывается, есть и такой!), потом что‑то из серии «как мне тебя жалко», я терпеть не могу такие вот сцены, поэтому мне ничего не оставалось, как натянуть штаны. Когда мы с Ширли наконец вышли, мне в грудь смотрела крупнокалиберная половина штабного арсенала.

9

Ширли прислала мне открытку. Гостиницу я узнал сразу – купол оранжереи, желтая гусеница акведука, желтомраморная, похожая на террасированный склон гигантского торта, только без свечек, парадная лестница, на песке перед крыльцом – следы от колясок рикш. Оказывается, над входом теперь висит государственный флаг. Когда я всласть насмотрелся на открытку, я обменял ее на сигареты – теперь она висит, прикнопленная к стене, в соседней камере и… родная, если бы ты не присылала мне этой открытки, твое отсутствие, наверное, смотрелось бы не так дико, как сейчас, и стирать руки в порошок не было бы необходимости, оказалось, трахаться с тобой стало уже навыком духа, – говорил я, но Ширли рядом не было, ее вообще не было, снова не было, и кроме этой открытки, которая, собственно, была уже не моя, ничего на ее существование не намекало. Мне так по крайней мере казалось, когда я добирался на перекладных до гостиницы. Забыл сказать, по случаю казни полководца F. и высылки из страны его приспешников, объявили амнистию и я, вычертив размашистую птицу в ведомости о реабилитации, возвратился домой.

10

Господи, этого я не ожидал. Я не ожидал, что этот каменный дом окажется вынослив, как черепаха. Гостиница была жива. Кюхенмейстер сначала меня не узнал, он только сказал «твою мать». А потом – еще раз «твою мать». На этот раз в смысле «твою мать, четыре года!». Плюхнувшись в кресло, я спросил его, не появлялась ли девушка по имени Ширли, а он посмотрел на меня, как на дегенерата, он решил, что я там совсем свихнулся в своей одиночке. Потом он, покраснев, сказал, что все это время был тут за главного, имеется в виду, с тех пор, как штаб F. сместился к северу, но раз я пришел, то он, конечно, слагает с себя полномочия и нижайше просит меня не судить его строго. Да ладно, какое там, – говорил я, а сам думал только о том, как буду искать Ширли, – желтые страницы, частный сыск или, может быть, объявление в газету? Пока мы стояли на крыльце и болтали с кюхенмейстером, мимо нас проплывали клиенты – шубка, фрак с ласточкиным хвостом, полосатые гольфы и два бантика на косах, я смотрел на это все, как в колодец, а они вежливо пялились на меня, как бы изнутри, – господи, я с трудом узнал свое отражение в зеркале, действительно, там было на что пялиться.
– Да‑да, ты лучше сходи, помойся, отдохни, теперь‑то уже что? – наставлял меня кюхенмейстер.
«Действительно, что?» – спросил себя я и, взявши у портье ключи от своей комнаты, поплелся вверх.
Рядком под зеркалом стояли все двенадцать пар моей обуви – кто‑то бережно смазывал их кремом и протирал тряпицей. В шкафу, бок к боку, висели мои вышедшие из моды пиджаки, штабелем лежали рубашки, а галстуки, увы, сегодня такого уже не носят, глянцево скалились на меня своими несовременными ацтекскими узорами. Дрянная книжонка с кровосочащей надписью и скрещенными пистолетами на обложке лежала на тумбочке возле кровати, на покрывале – ни единой морщинки. Шляпа с москитной сеткой претенциозно восседала на абажуре – туда ее бросила впопыхах Ширли в ночь нашего последнего преткновения, а та настолько хорошо угнездилась, что никто не посмел согнать ее прочь. В один и тот же час я чувствовал себя и дома, и не в своей тарелке, я отвык от полированного дерева, сиреневых акварелей, уступчивого ворса и цветочных гирлянд, но главное, в камере это не ощущалось так сильно, главное, здесь отсутствие Ширли становилось наблюдаемым, но очевидно невероятным феноменом.
Одним словом, я принял душ, разбросал свои распакованные вещи по ящикам и, серьезный, словно начинающий паладин, пошел гулять по гостинице. Да‑да, так и есть – ничего не изменилось, кроме порядка следования картин на стенах и сорта герани в чугунных вазах – теперь садовник предпочитает розовую, раньше была красная. Даже обедали теперь как раньше – в половине второго, и те же морды, за исключением уборщика и смотрителя конюшен – обоих убили на войне. Со мной приветливо здоровались, а кое‑кто даже претендовал на то, чтобы меня разговорить. Так я слонялся до самого вечера, время от времени злоупотребляя виноградными микстурами местного производства. А когда часы отстучали десять, портье напомнил мне, что время закрывать шторы. Я думал было сказать, чтобы он катился подальше со своими шторами, но потом распорядок, который начал уж было по‑новому (или, может, по‑старому) механизировать мое тело, взял свое. В конце концов, на самом деле этот ритуал ни к чему не обязывает – думал я, я не обязан никого осеменять только лишь потому, что кто‑то сказал «спасибо!», мне стало легче, в общем, я пошел. В одном из номеров я тут же налетел на чемодан, который стоял чуть ли не на пороге. Дама в глубоком трауре сказала мне «здравствуйте», причем я был настолько пьян, что не сразу узнал в этой даме Ширли, а узнал я ее только когда она подняла с лица покрывало густого черного газа.
– Что случилось? – спросил я, я имел в виду траур. – Кто‑то умер? Кто?
Она сказала, что умер муж, а когда я спросил, просто из вежливости, от чего – тиф, язва или, может, просто от старости, ведь может же такое быть? она сказала, что его убили, я мастак притворяться, но тут я был искренне удивлен, в принципе, это не часто у нас случается, чтобы кого‑то убили, если только не война, а она сказала довольно раздраженно, что не ожидала, что я такой тупой, но, ей‑Богу, дело было не в тупости, просто «убили» и «казнили» – это не одно и то же, в конце концов F. получил по заслугам, ему поделом, он не херувим, это мягко говоря. Вообще‑то, тюрьма добавила мне адекватности, тот факт, что муж Ширли и F. – одно и то же лицо, меня впечатлил хоть бы уж тем, что этим много чего объяснялось, вот, например, та открытка, которую получил F. от какой‑то другой Ширли, а я чуть с ума не сошел тогда, подыскивая этому толкование, но, конечно, эта новость не могла ничего существенно изменить, потому что навыки духа не слабеют под напором неожиданных известий, я деловито задернул штору и комната утонула в серых‑серых сумерках, я сам снял рубашку, бросил галстук как лассо на свинцовую шишку кровати, стянул брюки и сбросил трусы, Ширли пробовала было отнекиваться и жеманничать, затянула старую песню про «безнравственно», но надолго ее не хватило, тем более, что воды теперь было – залейся, за те четыре года, что я провел в казенном доме, акведук успели отстроить заново.